…h2>

Листки, как оторванные змейки, колыхаясь, улетали,   падали   на   крыши домов, на дорогу, на головы людей.

Недалеко от меня собралась большая толпа любопытных зрителей.

До моего слуха доносились отрывистые замечания:

-  Во, орудуют!

-  А ведь напрасно. Им же хуже будет.

-  Переловят всех...

-  Кто?

-  Полиция.

-  Где она, полиция-то? Ее и след простыл.

Рослый чернобородый мужик деловито рассказывал группе жен­щин:

-  Они своих арестованных выборных   ищут.   А   их,   должно   быть, сегодня ночью увезли в Екатеринбург...

-  Полетели дела! - кричали возле меня, когда кипы бумаг вышвы­ривались из окон.

-  А у тебя чего, Мишка, тоже руки чешутся?

-  У-у,   чешутся! - крикнул   черный,   смуглый   парень   и   бросился в толпу.

Ему крикнули вслед:

-  Не лезь, без тебя там хорошо дело идет!

Но Мишка быстро затерялся в толпе. А потом я видел, как он под­нял над головой выброшенный из окна тусклый самовар, со всего размаху бросил его на землю и принялся топтать серыми валенками.

-  Вот так его! - смеясь,  проговорил рыжий  мужик.

- Дурак,  пра­во, дурак... Тьфу!.. Пристава бы так, тогда другой бы разговор.

Кто-то захохотал. Где-то слышался рыдающий женский голос:

-  Ой, беда!.. Куда я теперь с семьей-то денусь?..

-  Не вой, тетка, все по-хорошему обойдется.

Из переулка вылетели трое конных полицейских. Они во весь опор врезались в толпу. Размахивая направо и налево плетками, кричали:

-  Разойдись!

Лошади мяли под себя людей.

-  Куда  они  с такой  силой? - крикнул  кто-то  возле  меня.

Я в ужасе прижался к стене. Над головами воющей толпы подня­лось несколько жердей, мелькнула железная лопата и упала на голову полицейского. Он, как куль, свалился с лошади. Двое полицейских умчались в переулок.

А мимо нас проскакала лошадь третьего полицейского, волоча своего седока по земле. Лицо его было залито кровью.

-  Получил, фараон! - крикнул кто-то.

-  Собаке - собачья смерть!

В это  время  над толпой  поднялся  человек  в  красной рубахе,  без шапки.   Он   плыл   над   головами   серой   толпы,   размахивая    руками, и кричал:

- Товарищи!..  Господа  общественники!   Не  надо  громить!

Из ворот выносили на руках людей.

- Вот они, выборные-то!.. Значит, они здесь были посажены! - крикнул кто-то возле меня.

Но в это время толпа разом отхлынула от дома и торопливо потек­ла в переулок.

-  Должно, солдаты.

- Пристав-то,   говорят,   солдат  уехал   встречать   на   вокзал.

-  Ну, значит, теперь будет потеха.

-  Алешка,   айда   солдат   смотреть, - крикнул   мне   Попка   Думнов. Мы  побежали,  обгоняя  людей,   к  вокзалу,  деловито,  как  на  пожар. На углу стоял толстый человек в енотовой шубе. Он махал тростью и кричал, провожая злобным взглядом людей:

-  Идите,  идите,  хамы!  Там  свинцовыми  орехами  вас  угостят.

У чугунного памятника стоял большебородый мужик в собачьей куртке и, размахивая руками, как медвежьими лапами, кричал:

-  Даром   вам это не   пройдет!   Бунтовать   против   царя!..   Вам  не дозволят!..

От вокзала торопливо шли люди. Их спрашивали:

-  Ну, что там?

-  Идут солдаты...

-  Много?

-  Полка два...

-  Степа, пойдем, я боюсь! - держа за рукав мужа, кричала моло­дая  женщина,   а  он,   надвинув   шапку  с  ушами   до  самых глаз,   упрямо шел вперед и сердито говорил:

-  Ты иди домой, а я не пойду.

Я смотрел с горы в глубь прямой широкой улицы. Почти до самого вокзала кипели пестрые потоки людей. Вдали двигалась неясная, серая стена людей, над которой жесткой щетиной покачивались штыки. До моего слуха донеслись звуки барабана.

-  Трум-ту-ру-рум, трум-ту-ру-рум, тум-тум-тум...

Эти звуки пробуждали предчувствие чего-то страшного, тревож­ного, несущего тяжесть смерти. Они приближались все ближе и ближе, вылетая из самой гущи серой солдатской массы. Люди молча стояли и смотрели туда же, куда смотрел я. Барабан точно сковывал своей стукотней их уста. Губы у людей плотно сжимались, а в глазах свети­лись страх и ненависть.

Меня кто-то схватил за плечо и, втолкнув в толпу, сердито прого­ворил:

-  А это стадо так везде и шмыгает. Марш отсюда!

Я оглянулся. На меня смотрело добродушное, но строгое лицо дяди Феди. Я вырвался из его рук и протискался вперед.

Посредине улицы, впереди стройно идущих солдат, ехали конные полицейские. Они грозно кричали, помахивая нагайками:

-  Раздайся!.. Расходись!.. Дай дорогу!.. Сейчас огонь откроют. Возле меня   кто-то   злобно   процедил   сквозь   зубы:

-  Эх, фараоны, ожили, гады!..

Народ жался по сторонам, провожая солдат. Они - все в серых шинелях, в больших широконосых сапогах, в фуражках с красными околышами, без козырьков. Впереди шел офицер в светло-серой ши­нели, с саблей наголо. Офицер щеголевато повертывался и коман­довал:

-  Ать, два, три, четыре...

У него было  чисто  выбритое лицо и разглаженные усы. Щетина  штыков,   плавно  покачиваясь,   плыла  на  фоне  серого  зим­него дня - тусклая, холодная, острая.

Вдруг в передних рядах затянул тощий тенор:

Надоело нам,   ребята,

Лето в лагерях стоять...

Дружный хор голосов покрыл запевалу:

                                                  Э-эх-эх-ха,

                                                  Черная галка,

                                                  Чистая полянка.

                                                  Ты же, Марусенька,

                                                  Черноброва,

                                                  Что же не ночуешь дома?

                                                  Лето в лагерях стоять,

                                                  Поутру рано вставать.

                                                  Э-эх-э-ха-ха,

                                                  Черная галка...

Но вдруг за перевалом горы первые ряды солдат точно во что-то уперлись. Мне не было видно, что там происходило. Я видел беспо­койное движение, и до меня доносились странные глухие удары и вой сотен голосов. Народ хлынул в ту сторону. Меня стиснули в толпе и подняли. Не касаясь ногами земли, я поплыл куда-то в сторону. Вокруг меня кричали, ругались, стонали, плакали.

-  Расходись, ребята, не то и нам попадет!

-  Ой, батюшки, отпустите рученьку.

Я напрягал все силы, чтобы высвободиться. Мелькнула страшная мысль: «Сейчас растопчут». Я ухватился за чью-то ногу в плисовой ши­рокой штанине, обнял ее руками выше коленки.

Вдруг кто-то ударил меня по голове.  Не помню,  как я вылетел  из толпы и, как мяч, нырнул в глубокий сугроб снега. По переулку, тол­кая друг друга торопливо бежали люди, а за ними во весь опор мчались конные полицейские. Крики, брань, удары плетей, женские вопли - все смешалось в непрерывный гул.

Домой я пришел уже вечером, когда стемнело. У меня саднили коленки и ломило плечо, но я молчал. Александр сердито спросил:

- Где был?

- Солдат  смотрел, - стараясь   говорить   спокойно,   ответил  я.

-  А тут о тебе, дураке таком, беспокоятся. Вошла Ксения Ивановна.

-  Вот   он - явился, - сказал   ей   Александр,   указывая   на   меня, - никуда не девался.

Ксения Ивановна радостно взглянула на меня и, улыбаясь, прого­ворила:

-  Ну,   слава   богу...   А   я  уж  думала - бог   знает,    что    с    тобой... Поесть, поди, хочешь? Иди, поешь...

Она налила мне чашку молока и отрезала ломоть свежего хлеба. Я с аппетитом принялся есть, рассказывая все, что видел за день.

 

Недоимки

На другой день, под вечер, к нам пришел Павел. Он ни разу еще не бывал у нас.

-  Дома брат?

-  Дома, проходите... - приветливо встретила его Ксения Ивановна. Я  обрадовался,   подошел   к  Павлу  в  темной   передней  и  поздоро­вался, а он, ласково коснувшись моего плеча, сказал:

-  Что к нам не ходишь? Не велят, что ли? Вошел Александр, недружелюбно проговорил:

-  Здравствуй, Павел Петрович! Что скажешь?

-  Да не с добрыми вестями пришел.

-  Что так? Проходи.

-  Ноги-то у меня грязные. Я прямо с работы, дома еще не был. Давай, хоть здесь поговорим.

Он прошел в кухню и присел к столу.

-  Сейчас только из волости, вызывали... недоимки требуют... У тебя старшина не был? Сам ходит по дворам, взыскивает...

-  У меня денег нет, - холодно проговорил Александр.

-  Я к тебе не за деньгами пришел. Мне не надо,  я сам за себя заплачу. За отца требуют.

-  За отца?

-  Да за отцом недоимки нашли,  за покойным... А вот его податная   книжка.   В   ней   все   записано.   Все   до  копейки   уплачено...   А   они грозят. «Если,- говорят, - не заплатите - пороть...»

Александр взял из рук Павла черную тонкую книжку и, перели­стывая, заметил:

-  Я не вижу недоимок.

-  Я говорил им, что все в порядке, а они, волостные крысы, свое: «У  нас,- говорят, - в   книгах  нет,   не  записано».   Пятнадцать  рублей  с копейками... А где их сейчас возьмешь? Пополам надо  нам разделы­ваться-то...

Александр слушал брата и кусал правый ус.

Вдруг в окно настойчиво постучали. Я выбежал. У ворот стояли три черные фигуры, в одной из них я узнал полицейского.

-  Дома хозяева-то?

-  Дома.

-  Кто здесь живет? Они вошли в избу.

Высокий плечистый человек с русой бородой, в короткой меховой шубе, в бобровой шапке, прошел вперед, снял шапку и, перекрестив­шись на иконы, спросил:

-  Ну-ка, где хозяин?

-  Я хозяин, - ответил Александр.

-  Это   что,   старший? - осматривая   Александра   с   ног до   головы, спросил человек.

- Знаешь меня?

-  Где-то будто видал,- ответил Александр.

-  Видал? - насмешливо   спросил   человек.

- Плохие   вы  люди,   ког­да  свое  начальство  не  знаете.  А старшину  волостного...  знаешь?

-  Знаю... Григорий Николаич?

-  Да, да. Григория Николаича, по фамилии Кузнецова.

Говорил он подчеркнуто вызывающим тоном. По-хозяйски рассел­ся у стола, не снимая шубы, и приказал волостному писарю, кряжи­стому человеку с широкой серой бородой:

-  Ну-ка, смотри, Петр Иваныч, ихние дела...

Писарь раскрыл толстую книгу. В комнату вошел Павел.

-  Аа-а!   И   этот   здесь?   Ну,  тем   лучше, - проговорил   Кузнецов.

- Податные книжки дайте.

Писарь долго искал, перелистывая свою книгу. Кузнецов отечески говорил:

-  До  чего довели! - Старшина - ваше  выборное  лицо - самолич­но  ходит, собирает  с  вас  деньги...   Какой  нонче   народ  слабый  стал... Ну,  вот теперь  придется  подтянуться... Сколько,   говоришь,  Петр  Ива­ныч, за ними числится?

-  За   Павлом?..  Двенадцать    рублей    семьдесят    восемь   копеек... За три года, значит.

- Та-ак! Ишь ты...

- У меня же   все   уплочено,   Григорий   Николаич, - возразил   Павел.

- Ты погоди... Говори, когда тебя будут спрашивать, - строго ос­тановил его старшина.

- А за Александром?

- За Александром?.. За шесть лет.

- Ого-о! Как это вышло-то?

- Я же был на военной службе четыре года...

- Тоже обожди, милейший мой... Дальше, Петр Иваныч!

- А от отца осталось недоимок за пять лет - пятнадцать рублей и восемьдесят девять копеек.

- Так... Ну? - смотря исподлобья на братьев, спросил старшина.

- Будете платить али нет?

- Вы посмотрите в наши-то книжки, - сказал Павел, - по ним не­доимок не числится.

-  Я вас спрашиваю: платить будете?

-  Почему же мы двойные подати будем платить?

-  И   за   четыре   года   военной   службы...   Не   полагается...   Не   по закону...

-  Ну,  ладно,   Петр  Иваныч,   пойдем.  С  ними  каши    не  сваришь, - вставая   из-за   стола,   зловеще   проговорил   Кузнецов,   бросая   на   стол податные книжки.

- Я верю своим книгам, а ваши мне ни к чему. В них любой сборщик податей за бутылку что угодно напишет.

-  Это  же лихоимство, - промолвила   вошедшая   Маруся. Кузнецов посмотрел на Марусю и насмешливо проговорил:

-  А по моему разумению, так это дело обойдется без баб... Хы!.. Какая  ведь  Миликтриса  Кирбитьевна   выискалась!   Ты  можешь,  мадам, поговорить со своим мужем потом. А вам, почтенные господа, вот что я  скажу, - обратился  старшина  к  обоим братьям, подчеркивая  каждое слово, - если завтра  об эту пору вы не   внесете в   волостное   правле­ние сказанную вам сумму, оба пойдете   туда... Знаете, во дворе  во­лостном   есть   богоугодное   место, каменный   мешок...    В   клоповник! А потом выпороть прикажу вас.

-  Так как же, Григорий Николаич?..

-  Молчать! - грозно   перебил   старшина   Павла   и   свирепо   топнул ногой, отчего звякнула посуда в стеклянном шкапчике.

- А потом каж­дый извольте позвать по солдату и накормить его... Поняли?.. Пойдем, Петр Иваныч.

Они вышли, провожаемые глубоким молчанием. Этот рослый че­ловек своим криком точно связал братьям язык. Опустив руки, они стояли понуро и не смотрели друг на друга.

-  Эх! - произнес,   наконец,    сдавленным   голосом   Павел.

- Поль­зуются случаем...

Он смял в комок свою   шапку   в   больших   скрюченных   пальцах   и направился к выходу, говоря тихо на ходу:

- Прощайте...

 

Фельдфебель

На другой день к вечеру Александр привел солдата.

-  Раздевайтесь, - проговорил   он   в   прихожей,   а   сам   торопливо прошел вперед.

Его встретила Маруся. Она была одета в легкое светло-голубое платье. Лицо ее было густо напудрено.

-  А какой? Солдат? - шепотом строго спросила она.

-  Фельдфебель, Марусенька, и сверхсрочный.

-  Я же тебе велела пригласить офицера. Александр виновато пожал плечами.

-  Противный! - сдвинув   брови,   проговорила   она.   Но   сейчас   же заулыбалась   и   сменила тон:   в   комнату   входил   фельдфебель.

Он был в коротком мундире, на плечах его пестрели красные по­гоны с широкой нашивкой из позумента. На левом рукаве тоже были нашивки из позумента, пришитые углом. На груди болталась медаль, похожая на серебряный полтинник. Фельдфебель показался мне сши­тым из разноцветных красивых лоскутьев.

У него были большие густые темно-русые усы. В них просвечивали тонкие редкие нити седины. Он громко высморкался в большой крас­ный платок, приподняв брови, отчего на его клинообразном высоком лбу, увенчанном жестким ершиком волос, зашевелились крупные морщины.

-  Милости     прошу, - почтительно    проговорила    Маруся.

- Прохо­дите.

Фельдфебель неловко тряхнул руку Маруси, а она, склонив голову немного набок и пригибая колени, как-то присела, точно хотела сесть на пол.

-  Вот это моя благоверная, - хвастливо сказал Александр.

- А это, Марусенька, Федор Иванович Наймушин.

Наймушин  откашлялся:

-  Очень приятно... Фельдфебель третьего срока. У Наймушина был сиплый, пропитой голос.

-  А  это?   Уж   не   сынишка   ли   ваш? - подходя   ко   мне,   спросил Наймушин.

-  Нет, это братишка.

-  У-у...  Братишка?  Ишь,   ведь  какой   остроглазый!..   Ну,   здорово, молодец!

Он   протянул   мне   руку.   Мне   не   понравилась    его    рука:    мягкая, скользкая,  торопливая.   Не понравились  мне  и   глаза  его.  В  них было что-то хвастливое. Они вылупились из мясистых безволосых век и смотрели с  рыхлого  лица  двумя   большими стеклянными   пуговицами.

На столе пофыркивал самовар. Появилась бутылка с водкой. На меня соблазняюще смотрели со стола жирные кружочки колбасы и кусок ореховой халвы. Александр, поймав мой взгляд, строго посмот­рел на меня, прищурил глаза и показал кивком головы, чтобы я ухо­дил. Но мне уходить не хотелось.

Наймушин, выпив несколько рюмок водки, стал развязней. Его усы точно стали еще больше, он часто их ласково разглаживал плат­ком.

- ...Ехали мы к вам сюда, - рассказывал он, - и думали, что едем на форменную войну. Его превосходительство, губернатор, приказал выступить с полным вооружением. Нам рассказывали, что здесь бун­тари половину селения сожгли и перебили много народу.

-  А бунтовщикам что сейчас будет? - спросил я.

-  Что будет? Плохо им будет...

-  Их пороть будут?.. А кто их будет пороть?

-  Кто   будет   пороть? - вскинув   брови,     переспросил    Наймушин, смотря на меня  удивленными  глазами.  Он  точно  испугался  поставлен­ного  мной   вопроса   и,   как-то   неестественно моргая,    пробормотал: - Для этого есть особые люди.

-  А   им   много   за   это   платят? - снова   спросил   я,   но   ответа    не дождался.

Александр торопливо выдернул меня из-за стола за руку и вы­толкал в кухню, говоря строго:

-  Каждый сверчок - знай свой шесток... Где тебя не спрашивают - не суйся.

-  Удивительно,   какой  выскочка, - услышал   я  голос Маруси. Ксения Ивановна поучительно сказала:

-  Ты   никогда   не   вмешивайся    в   разговор   взрослых.    Нехорошо это.

Мне приказали лечь спать, и я нехотя улегся. Но мне не спалось, назойливо лез в уши разговор в соседней комнате. А разговор там становился оживленней. Пришел с гитарой сосед Спиридон Грязнов - неприятный, хвастливый парень, но искусный гитарист. В руках его мяг­ко загудела гитара басовыми струнами.

-  Люблю музыку... - донесся голос Наймушина.

- Бывало, в походе идешь усталый, а как заиграет музыка - сразу легко... А ну же, какой-нибудь марш. С барабанным боем.

Спиридон заиграл что-то бравурное. Наймушин ходил по комнате. Половицы под ним поскрипывали. Он командовал:

-  Ать, два! Дай ногу! Ать, два!  Правое плечо вперед! Прямо!  Ать, два! Кру...гом!

-  Вы хорошо играете, - сказала Маруся.

-  Спиридон...   Спиридон,   а   ну-ка   «Ночь   тиха», - попросил   Алек­сандр.

-  «Ночь тиха»! Ать, два!

-  Верно, Шурик, «Ночь тиха».

Гитара протестующе загудела, к ней присоединился приятный ба­ритон Александра:

        Ночь тиха, лови минуты,

        Да крепка тюрьмы стена,

   У дверей ее  замкнуты

Два железные замка.

Мне вспомнился прежний Большак, его доброе, ласковое лицо. Мне кажется, что он вот только сейчас возвратился с военной службы, пришел в комнату и поет. Но его прерывает Наймушин:

-  Нельзя эту песню петь.

-  Почему?

-  Запрещенная.

-  Я же ее  певал  в театре.  Когда ставили  «Из темного  угла»...

-  Все   равно,   запрещена...   Спиридон,   играй   что-нибудь   веселое. Гитара весело  загудела,  квинта  выкрикивала.  Наймушин, прищелки­вая пальцами, плясал, напевая:

                           Как француз у турки в службе,

                         Англичанин с  ними в дружбе -

                      Покумились, знать.

Я заглядываю с постели в открытую дверь. Наймушин топчется на одном месте, лицо его самодовольно улыбается, а глаза точно стали еще больше. Они освещают его дряблое лицо. Брови его вскинуты, нижняя губа оттопырена.

                            Времена настали тяжки

                           - Два союзника в  пристяжке,

                          А султан в корню.

Спиридон деловито пощипывает пальцами струны гитары. Он от­вернулся, и его большеносая тень уродливо движется по белой шту­катуренной стене.

                         Говорят, что Русь погибла,

                        А на самом деле - рыло

                        У самих в  крови.

А Александр, покачиваясь у стола, наливает рюмки. Наймушин под­нимает рюмку и продолжает петь:

                              Хлебом-солью Русь богата,

                              На приемы  таровата -

                              Любит угостить.

- За здоровье государя императора, урра! - вдруг рявкнул Най­мушин и залпом опорожнил рюмку.

Пирушка   затянулась   по   поздней  ночи.   Я  сквозь  сон   слышал   гита­ру  какую-то возню, топанье ног и возгласы: - Вашу ручку...

Потом  был  слышен   жаркий   спор и   жалоба  Александра:

- Таких законов нет, чтобы за время военной службы подати со­бирать. Я по уши в долг залез...

- Власть,  батенька мой. Эх-хе-хе-е!..  Поставь  тебя  на это дело - тоже бы...

                                       На полатях десять мух

                                       Русского плясали,

                                       Увидали паука –

                                       В обморок упали.

- Эх, милый, плохо тебя терли на военной службе... Если бы ты знал, как вот я дослужился до этих нашивок. Эта медаль получена за усмирение бунта. Только не такого, что у вас. Что это! Дураки, ба­раны... То был рабочий бунт. И мы в них стреляли, как в неприятеля, как по туркам...

Речь Наймушина звучала на этот раз в глубокой тишине. Точно из комнаты все разбежались. Мне стало страшно. Я закутался с голо­вой в одеяло.

 

Бег на месте

Возвращаясь домой из школы, я останавливаюсь у волостного прав­ления и каждый раз вижу необычное. У крыльца толпится народ. Под усиленным конвоем приводят меднорудных рабочих, за ними идет пестрая крикливая толпа женщин. Они с воплями провожают своих мужей, отцов.

Арестованные входят по ступенькам на высокое крыльцо правления, оборачиваются и, снимая шапки, кричат своим женам:

- Ну, прощайте! Живите хорошенько... Не ревите...

Однажды я залез на забор и смотрел внутрь волостного двора. Там происходило обучение солдат. Солдат на этот раз было немного, а обучал их знакомый мне человек - Наймушин. Он важно расхаживал возле шеренги солдат и что-то объяснял. Солдаты с ружьями и тяже­лыми ранцами за плечами делали бег на месте. Наймушин был чем-то обозлен. Он ругал маленького рыжего солдата. Потом вывел его из шеренги и скомандовал:

-  Смирно! Бег на месте, аррш!

Солдат, семеня ногами, торопливо топтался, разминая рыхлый снег.

-  Стой! - крикнул Наймушин. - Евдокимов! Из шеренги вышел высокий солдат.

-  Покажи   ему,   дураку,   как   нужно   бегать.   А   ты   смотри,   дубина стоеросовая! Бег на месте, аррш!

Высокий солдат качнулся всем телом вперед и быстро стал пере­ступать на месте, сосредоточенно смотря в землю.

-  Стой!   Ну,  ты,   куль,   видал?  Иди,   Евдокимов.  Смирно! - крикнул он снова маленькому солдату.

- Я тебя научу бегать! Ты не отобьешь­ся... Ну, бег на месте, аррш!

Солдат снова торопливо засеменил ногами, а Наймушин окинул его с ног до головы сердитым взглядом, заложил назад руки и ушел.

Солдат торопливо топчется, снег под ногами пересыпается, как крупа. Я вижу, что он задыхается от усталости. Он тупо смотрит в землю. Задние солдаты стоят шеренгой и молча смотрят на своего товарища. Наймушина нет. Я прислонился головой к столбу и замер. Солдат уже теряет равновесие. Он еле-еле переставляет ослабевшие ноги.

На крыльце появился Наймушин. Он выпятил брюшко и, закинув руки назад, исподлобья смотрел на измученного солдата.

-  Это что? Бег на месте, дай ногу!

Солдат, обессилев, качнулся, точно кто толкнул его, и упал на ко­лени. Хотел, очевидно, встать, но снова качнулся и, как мешок, упал на снег вверх лицом, прижимая к себе винтовку.

Глаза Наймушина злобно засверкали. Он подошел к солдату и грозно крикнул:

-  Встать!

Солдат хотел было подняться, но Наймушин с силой пнул его в бок. Солдат свалился вниз лицом.

Я сполз с забора и заревел. Мне хотелось сделать Наймушину что-нибудь такое, чтобы ему было больно. На глаза мне попался камень. Я схватил его, но он крепко вмерз в землю. Я свирепо принялся отби­вать его каблуком. Камень не поддавался. Я выворотил его и, не помня себя, швырнул через забор.

-  Кто там швыряется камнями?! Я бросился бежать по переулку.

 

Порка

Я незаметно вышел из дома и торопливо направился к волости. Выбежав на базарную площадь, я услышал душераздирающие женские крики. Толпа людей окружала здание. Толпа гудела. Где-то выла жен­щина.

- Да родимые вы мои детушки!  Да куда   я теперь с   вами   денуся?..

Кто-то рыдал. Кто-то злобно, но тихо говорил:

- Слыхано ли  дело, чтобы  при  воле  пороть! Нет на то  законов!

-  Для них законов нет...

-  Законы для нас...

-  Ну, переполнится чаша терпения народного. Будут дела...

В середине волостного двора слышен дикий вой. Точно там бьют быка по голове. Через открытые настежь ворота, во дворе, видно какое-то движение, но его загораживает плотная серая стена мрачных часовых.

Я пробираюсь узким переулком, запруженным народом. Вдоль за­бора непрерывной цепью стоит усиленный караул солдат с ружьями. Я пробиваю локтями себе дорогу. Меня ткнула в спину какая-то стару­ха, потом я получил подзатыльник от рыжего мужика. Он сердито на меня посмотрел и выругался:

-  А  этих,  прости  господи,  сверчков  везде спрашивают!   Везде  им дело есть!

Всюду стоят солдаты и полицейские. Они кричат:

-  Отойдите, не напирайте, или вам же плохо будет!

Задние ряды давят. Передние уже вплотную притиснуты к сол­датам.

-  Отойди! - грозно   крикнул   усатый   солдат.

- Смирно!   На   руку!.. Солдаты   враз   качнулись.   В   их   руках   зловеще   звякнули   винтовки. Народ шарахнулся от солдат. Где-то в толпе слышался заглушенный женский голос:

-  Ой, батюшки мои светы, родимые, отпустите, бога ради!.. Народ отхлынул. На снегу лежала вниз лицом женщина в полосатой шали. Она билась в страшных судорогах и скребла ногтями утоптанный снег. Ее подняли и унесли.

Меня неожиданно дернул за рукав Архипка Двойников, знакомый по школе мальчик.

-  Пойдем, - сказал он.

-  Куда?

-  Смотреть, как порют... Уй, здорово! Я видел.

-  А куда? - переспросил я.

-  Айда, знай!

Мы забежали в какой-то двор, залезли на поленницу дров, а с нее пробрались на отлогую крышу сарая.

-  Ты не показывайся, а то увидят - прогонят, - предупредил меня Архипка.

Мы поползли по глубокому снегу к краю крыши и замерли.

Весь двор перед нашими глазами был как на ладони. Посреди двора стояла длинная тяжелая скамья. Вокруг нее вытянулись неподвижно солдаты с ружьями. Их штыки торчали, как тонкие свечи. Возле них шагал взад и вперед офицер в светло-серой шинели. По двору ходили полицейские, сотские в нагольных и овчинных полушубках, с медными бляхами на груди. Тут же была видна рослая фигура старшины Кузне­цова. Он - в черном суконном меховом пиджаке, в круглой, как ре­шето, с красным бархатным околышем шапке, в черных перчатках. В углу вздымался ворох ивовых прутьев.

-  Розги лежат, - тихо пояснил мне Архипка.

- А порют вон на этой скамейке. А вон палач-то ходит, видишь?

-  Где?

-  Да вот в красной-то рубахе, рукава-то у него засучены. Уй, хлест­ко стегает!

У меня сперло дыхание, в горле стало сухо. Я чувствовал, как мое сердце учащенно забилось в груди. В палаче я узнал Наймушина. В ру­ках у него, связанные в пучок, гибкие, тонкие ивовые прутья. Он потряс розгой в воздухе и, лихо размахнувшись, хлестнул ею по земле. Розга издала злобный свистящий звук.

-  Гляди,   ведут! - толкнув  меня   в   бок,  сказал   Архипка.

Из каменного здания вывели рослого, широкоплечего парня лет двадцати двух, в широких плисовых шар

Бесплатный хостинг uCoz