…nbsp;           В другой раз он мне предложил:

-  Вот что, милейший, довольно тебе шляться  в  школу.  Все равно от этого толку не будет... Чего смотришь? О чем ты думаешь? Ученым хочешь быть? Не будешь! Айда-ка на завод работать.

Я заплакал.

Мною был пройден трудный путь. Я уже видел впереди конец свое­го учения. И не знал, как покину школу, как расстанусь с Петром Фотиевичем и Алексеем Ивановичем. Я к ним привык. В них я чувствовал неиссякаемый источник знаний, который лился так же, как из огненной домны льется красная кровь и превращается в рельсы, провода и ма­шины. Я чувствовал, что в мое сознание брошены зерна и что они, как весенним теплым утром, проросли сильными побегами. Проросли и потянулись к свету, к солнцу.

На другое утро я пришел пораньше в школу и заглянул в учитель­скую. Там сидел Петр Фотиевич один, что-то писал. Я робко вошел и начал ему рассказывать, что за эти дни меня волновало... Я не смог закончить свой рассказ и разревелся.

Учитель заботливо подошел ко мне, усадил и, взяв со стола боль­шую книгу, задумался. Его серые глаза были устремлены куда-то в окно, на улицу, в серый зимний день. Щека его, как обычно, бугри­лась. Потом он укоризненно сказал:

- Ты хорошо учишься, но лучше того шалишь, озорничаешь. По твоему поведению давно тебя нужно исключить. Это вот и мешает. Он говорил, точно обдумывал каждое слово. С батюшкой у тебя не­хорошо... Если бы ты был во всех отношениях... можно бы тебе выхло­потать стипендию. Ну, хорошо, - решительно сказал он,- иди... Успо­койся и учись... Попробуем.

Через несколько дней брата Александра посадили в тюрьму. В дом пустили квартирантов, а я ушел жить с Ксенией Ивановной в дом Цветкова.

В Цветковском доме мне было весело. Мы поселились в заднем доме, под голубятней. Здесь же жили Денисовы. И я теперь со своим другом Ванюшкой был связан и в школе и дома.

Обширный цветковский дом, окруженный, как хороводом, строения­ми, был шумен. С нами были Мишка Цветков, Васютка Денисов, брат Ваньки.

Ранним утром мы гурьбой отправлялись в школу, а вечером так же возвращались.

 

Гонки

Любимым занятием нашим была езда на подводах. Возвращаясь из школы домой, мы подкарауливали ломовых извозчиков, которые езди­ли с базара на товарный двор порожняком. Обычно каждый извозчик работал на двух лошадях, запряженных в широкие розвальни. На пе­редней он ехал сам, а задняя шла в поводу. Мы вскакивали на розваль­ни задней лошади и отправлялись, посвистывая, поухивая. Извозчики на нас не обращали внимания. Стоя на передних дровнях, они равнодушно оглядывались на нас, погоняя лошадей. Мы доезжали почти до самого дома, довольные, что прокатились.

Но раз катание это нам обошлось дорого. Мы трое присели на зад­ние розвальни и наблюдали за извозчиком, как он посмотрит на не­прошеных пассажиров. Но извозчик - молодой, здоровый, краснолицый мужчина - равнодушно посмотрел на нас и будто еще улыбнулся.

-  Н-н-ничего,  ребята,   з-з-значит,   д-ддоедем, - успокоенно   сказал Ванюшка Денисов и пробрался к передку дровней.

Лошади шли крупной рысью, и нам нравилась быстрая езда. Но, не доезжая квартала до места, где нам нужно было слезать, извозчик встал на дровнях, лихо закрутил над головой вожжи и крикнул. Кони помчались. От неожиданного толчка Мишка Цветков кубарем вылетел из дровней.

-  В-вот... олух, - весело заметил Денисов.

- Не мог ус-усидеть. Кони мчались. Мы, в восторге от быстрой езды,  весело обменива­лись замечаниями:

-  О, здорово!

-  А н-наша л-лошадь кра-красивей бежит.

-  А как,- спросил я, - мы слезем?

-  С-сбавит, - уверенно сказал Денисов. Но кони хода не сбавляли.

-  Ванька, скачем, - предложил я.

-  Н-ни черта... Сиди, знай.

Извозчик снова закрутил вожжами. Кони, прижав уши, мчались что есть сил. Извозчик неожиданно для нас свернул в переулок, в противо­положную от нашей квартиры сторону.

Дровни раскатились, ударились о столбик. Денисов качнулся и сел. Держась за дровни, он с досадой проговорил:

-  Во посадил редьку...  Чуть  яз-зык   н-не откусил!   К-куда   это он по-погнал?

Из-под копыт лошадей в нас летели жесткие комья снега. Денисов загораживался рукой. Бок, плечо и шапка его облепились снегом. Он сплюнул: в рот попал комок снега. Извозчик оглянулся на нас. На лице его была озорная улыбка. Он то и дело взмахивал вожжами, покри­кивал. Мы со страхом смотрели вперед. Ванька замахал рукой извоз­чику и крикнул:

-  Д-дядя, ос-останови!.. Но дядя не остановился,

-  А-лешка,  скачи!.. - крикнул  Денисов. - С-слезай!    А  то   он н-нас ув-езет к-к чертям н-на ку-ку-кулички.

Я нацелился и прыгнул. Мне показалось, что земля завертелась. Я ткнулся в сумет снега к забору, чувствуя, что в рот, в нос, в уши мне лезет снег. Но быстро вскочил на ноги, смотря вслед удаляющемуся товарищу. Сквозь серую дымку снежной пыли мне показалось, что Де­нисов машет руками и что-то кричит. Но он скрылся за поворотом.

Я встаю и отряхиваюсь. Снег набился мне за воротник. Он тает и хо­лодными, острыми струйками стекает вниз по голой спине. Сумка с книжками валяется в стороне. Вижу - идет Денисов. Он припадает на одну ногу, хромает. Он весь в снегу, у шинели   правая   пола почти напрочь оторвана.

- В-вот п-прокатились... - держа оторванную  полу  шинели  в  руке, сказал Денисов.

На щеке и носу его кровь. Я спросил его, что это значит.

- Я   по  дороге  м-мордой   п-проехал, - вытираясь   рукавом,   пояснил Денисов.

- А   я  хорошо   соскочил, - сказал    я,    хотя   чувствовал,    что   мои коленки саднят.

- Я в-видел... Хребет не с-с-сломал?..

У меня вдруг заныло сердце: я увидел, что у моего сапога оторвал­ся каблук. Он болтался на подошве, а когда я пошел, он захлопал мне по пятке.

-  Все ни-чего,  за шинель мне  п-попадет, - печально  рассматривая оторванную   полу   шинели,   с   досадой   говорил   Денисов. - П-прокати­лись... Нет, б-бг-больше - к черту!

Дома я слышал, как мать Денисова встретила своего сына.

-  Ванька,  что это?.. Господи!..  На тебе одежа,  как на огне,  горит.

О своем каблуке я не сказал Ксении Ивановне. В этот же вечер под­вязал его мочалиной и пошел к родительскому дому, к дяде Феде. Он встретил меня обычными словами:

-  Ну, что, Олешка?

-  Вот, оторвал каблук у сапога.

-  Каблук?  Где это тебе  помогло?..  Ну, снимай,  я  притачаю. Дядя  Федя сел  на свое обычное место   и  принялся   починять  мне сапог, говоря со вздохом:

-  Ох,  Олешка, Олешка!  Видно, тебе на голове хоть  кол  теши, ты одно свое - озорничаешь...

Любили мы из школы заходить также на заводский пруд. Мы там гонялись друг за другом.

Раз почти половина класса пришла смотреть наши гонки. Я должен был в этот день гоняться с Егором Еремеевым.

-  Т-тяжел бы бг-бг-будешь, Егор, с Лешкой гоняться, - сказал ему Денисов.

-  Н-ну! - презрительно ответил Егор.

День стоял серый, теплый. С неба падали редкие легкие пушинки снега. Мне во что бы то ни стало хотелось обогнать Еремеева, так как за нас, за обоих, ребята заложили по карандашу и по два перышка. Карандаши и перья должны были пойти в пользу победителя.

Еремеев спокойно сел на снег и разулся. Он был в крепких шерстя­ных чулках. На мне же были серые валенки, надетые на босу ногу.

-  А ты, Олешка, как?.. Разуешься? - спросил меня Еремеев.

-  Я без чулок.

-  Ну, так простись с карандашами и с перьями. Гоняться условились на один круг,   в   одну   версту.

Я сбросил с себя шубенку, шапку и приготовился.

Все - по чину. Выбрали судей. Побежали. Дол­гое время бежали рядом.

Я посмотрел на Егора. Щеки его еще больше наду­лись, он искоса поглядел на меня, серьезный, делови­тый и, тяжело отдуваясь, сказал:

-  Намочу я тебе...

И стал меня обгонять. Мне тяжело было бежать в валенках. Мы пробежали уже половину круга. Я слышал голоса ребят:

-  Егор далеко ушел.

-  Не нагнать Алешке.

Я сбросил валенки, прижал их подмышкой и легко, почти не касаясь ногами дороги, помчался вслед за Егором.

Он испуганно, тяжело дыша, покосился на меня. Я быстро оставил его позади.

-  Да ты босиком-то!.. - закричал он.

Но я промолчал; я слыхал, что во время бега гово­рить не надо.

Ребята цепью стояли поперек дороги. Денисов кри­чал, взмахивая моей сумкой:

-  На-аша берет!.. Лешка, н-нажми!

И я нажал. Ноги мои точно обжигало снегом.

Егор пришел к месту медленным шагом, тяжело пе­реводя дыхание.

Мы победоносно пошли домой. В сумке у меня ле­жали новый карандаш и два перышка.

 

Гимнастика

С той поры, как мы с Ксенией Ивановной поселились в доме Цветаева, я ежедневно наблюдаю за Иваном Михайловичем и узнаю его ближе. С раннего утра он ходит по двору в своем обычном костюме. Его красная турецкая феска ярким пятном плавает на сером фоне двора. Он часто достает свою табакерку, нюхает и, по­думав, идет вдоль двора, напевая: «Трум-тум-тум-бум-бум-бум...» Хозяйски окидывает двор, лезет на го­лубятню и, слышно, там перекликается с соседом, тоже голубятником:

- Федька, ты у меня чубарую голубку загнал?

- Загнал! – кричит Федька.

- Ты мне ее отдай.

Слышно, как он возится на голубятне, бегает, ухает: должно быть опять ястреб напал на голубей.

Ползая однажды по крыше со шнурком, он долго что-то измерял и подсчитывал.

Я спросил:

-  Вы чего это, Иван Михайлович, делаете?

-  Спрос. А кто спросит, того черти с печки сбросят. Он понюхал табак, сидя верхом на коньке крыши, и задумчиво проговорил:

-  Ты вот подсчитай мне, сколько нужно заплатить маляру за то, чтобы  он  окрасил  мне  крышу.  По два­дцать копеек за квадратный аршин.

Я залез на крышу. Она была шатром, на четыре ската. Я обмерил ее и тут же мелом подсчитал:

-  Сто сорок четыре квадратных аршина. Он подумал и сказал:

- Врешь, меньше.

-  Нет, - твердо сказал я.

-  Врешь!.. Со мной не спорь... Со мной   никто   не спорит.

Весь этот день он ползал по крыше. Слез с нее с ра­зорванной штаниной и уверенно определил:

-  Сто двадцать с четвертью.

Но пришел маляр и подтвердил мою цифру. Цветков сказал:

-  Правильно, я также подсчитал. А увидев меня вечером, сказал мне:

-  Побил ты меня. Молодец!

В наши ребячьи дела он всегда вмешивался. В сарае мы повесили трапецию и здесь изображали цирковых акробатов. Я умел делать солдатиков, лягушек, подве­шиваться на коленках. Смотря на нас и нюхая табак, Цветков одобряюще говорил:

-  Молодцы! Это развитие силы.

Но ему было досадно, что его Мишка не умеет упражняться на трапеции. Мишка хватался за палку трапеции, вскидывал ноги, а Цветков помогал ему, опа­саясь, чтобы Мишка не упал.

-  Ну... Не так, дурак... Вот   так... Не так...   Зацеп­ляйся ногой. Ну, дурак!

Мишка горячился. Его косые глаза округлялись, он краснел, но у него не выходило. Однажды Цветков не вытерпел, схватился за палку и сердито сказал Мишке:

-  Смотри, болван, я сделаю.

Мы замерли, а Цветков бойко взметнул ногами, что­бы закинуть их на палку. С ноги спала калоша и уле­тела в угол. Рубаха завернулась, обнажая напряженное тело. Зацепившись ногами за палку, он повис вниз голо­вой. Кряхтя, он хотел взобраться на палку и сесть, но руки оборвались, и он мешком свалился с трапеции на землю, устланную сеном. Мы перепугались. Мишка захо­хотал. А Цветков, тяжело вставая, конфузливо заявил: - Чемодан у меня тяжелый, а то бы я лучше вас сделал.

И отошел, будто не ушибся, даже запел, пощелки­вая в табакерку:

-  Трум-тум-бум-бум...

Однажды в комнату торопливо вбежала Ксения Ива­новна и почти плачущим голосом крикнула:

-  Олешенька, собирай все... Мы горим!..

Я выбежал во двор. В углу, из-под конька деревян­ной крыши сарая, торопливо клубились черные кудри дыма, высовывался острый язык огня, облизывая край стропил. В колодце звякали ведра. Незнакомые жен­щины таскали на коромыслах воду к сараю. Бегали люди, кричали. Где-то трещали доски, стучали топоры и глухо потрескивало что-то под крышей сарая, точно там кто-то ожесточенно грыз дерево острыми зубами.

В комнате Ксения Ивановна увязывала в простыни пожитки. Я решил, что пожар далеко.

-  Не надо, Ксения Ивановна, не дойдет до нас. Она посмотрела на меня, схватила с божницы ико­ну, вышла с ней и встала, держа ее на руке.

Цветков забежал на голубятню, выгнал из нее голу­бей, а самых, очевидно, дорогих посадил в решето, под сетку, и ходил в густой толпе людей возле пожара, как безумец, не обращая внимания на то, что из его дома в лихорадочной поспешности вытаскивали сундуки и ме­бель.

-  Гори мои дома, гори все, но не   гори   мои голу­би, - бормотал Цветков.

Пожару не дали разгореться. Прибежавшие с желез­нодорожной станции рабочие затушили пожар.

 

На экзамене

Солнце весело забирало высоту в голубеющем небе весны. Оно уже перешагнуло через Голый Камень и за­катывалось за горой Высокой. Чернолесье пока еще не оделось, но сосны уже закудрявились.

Широкий пруд местами уже вскрылся. Ветер, гоня по нему зеленоватые иглы льда, сгруживал их у бере­гов, и волны играли ими, шурша, как битым стеклом.

Мне легко и весело. Я залезаю с книжкой на террасу голубятни, растягиваюсь на ней и греюсь на солнце. Читать не хочется. Хочется смотреть в небо. Там клу­бятся белые облака, а меж ними - неизмеримая синяя глубина.

Приближались экзамены. В мыслях все чаще и чаще вставал отец Александр, его тихое и злобное предупре­ждение: «Я тебя, басурман, не допущу до экзамена».

Мне страшно. Что, если я не выдержу экзамен по закону божию? Я торопливо перелистываю ненавистную мне книжку «Новый завет». Всматриваюсь в заголовки: «Нагорная проповедь», «Притча о мытаре и фарисее», «Воскрешение Лазаря». Мне трудно уместить в памяти все эти скучные рассказы.

Пришел Денисов. В  руках его - толстая книга.

-  Чего,  Л - ленька,  зубришь?

-  Зубрю.

-  Я в-вызу-уб-брил.

-  Ответишь?

-  Д-думаю... ув-важить дурака. Он улыбнулся мне и сообщил:

-  На лето п-пойду работать в депо.

-  А я - в ковальню.

-  В-в  депо  лучше.

-  Чем?

-  Т-там  машина,  п-паровозы.

Но Денисов сейчас тоже занят мыслью об экзаме­нах. Лицо его озабочено.

-  А я вот ч-чувствую,  ч-что меня  б-батька з-заре-жет.  Х-хороший   бы   б-билет   в-взять...  И   решительно заявил:

- Н-не выдержу эк-кза-амена - уеду.

-  Куда?

- П-путешествовать. Вот, посмотри-ка э-эту книгу - «Таинственный остров» Жюль   Верна. Ты н-не   читал?..

- Пр-прочитай. Н-на воздушном шаре ул-летели... П-пять человек... У них т-тоже м-мальчишка, Г-герберт, бг-бг-был. Х-хороший. А-а с-собака Т-топ... Аида?! Д-до Чер­ного м-моря зайцем д-доедем, а-а там - н-на корабль. Пойдем?

Я молчал, а он укоризненно спросил:

-  Т-трусишь? Я в-все равно уйду...

Экзамены начались в мае. Мы хорошо разделались с историей, с естествознанием, с геометрией. А по русско­му языку меня Николай Александрович даже похвалил за сочинение:

- Ты хорошо написал, если только не списал из какой-нибудь книжки. Я хотел тебе пять поставить, но так как уж больно хорошо, то я тебе поставил три с плюсом.

-  Почему?- спросил я.

-  Потому,   что   я думаю, что ты   где-нибудь   сли­зал.

Похвала эта меня обидела до слез.

Мы с замиранием сердца пришли на последний экза­мен - закон божий. Поп явился в новой голубой шелковой рясе, а с ним - седенький, высохший от дол­голетней жизни, благочинный. Перед нами на столе были раскинуты билеты. В них были номера глав, кото­рые мы должны рассказывать.

Меня вызвали вторым. Я смело схватил билет и по­дал отцу Александру. Он посмотрел на меня испод­лобья и строго сказал:

-   Ну, рассказывай о страстях господних.

Я знал это место и начал твердо рассказывать. Отец благочинный улыбался и ждал чего-то. Его впалые губы шевелились, и серый клок реденькой бороды ка­чался.

-  Завеса во храме разорвалась   не сверху   донизу, а снизу доверху, - поправил он меня.

-  Доверху, - сказал я.

-  Как    разорвалась-то? - спросил   отец   Александр.

-  Надвое.

-  Ну, как надвое:   как рубаха,   что   ли? Вот так - на две половины?

Он поднял подол своей рясы и показал, будто хочет ее разорвать.

- Нет, - сказал я.

- Две завесы стало.

-  Ara-a! - самодовольно поглаживая бороду, протя­нул  благочинный.

- Тонкая  завеса  разорвалась   надвое.

Отец Александр строго мне сказал:

-  Иди!

Вечером я пришел к Денисову. Он грустно сидел за столом и смотрел в окно.

-  Ты чего? - спросил я.

-  Н-на-поролся.

-  На чем?

-  Н-на п-пире в К-кане Га-галилейской.

-  Я тоже, - сказал я.

-  Н-на чем?

-  А на завесе-то!

На следующий день стало известно, что Ванюшка Денисов исчез из дому.

Цветков, торопливо понюхивая табак, успокаивал его мать:

-  А я говорю - никуда к черту   не денется.   Поли­ция поймает и приведет.

Через неделю я узнал, что меня перевели в шестой класс.

-  А в стипендии тебе отказали, - сообщил мне Петр Фотиевич.

-  Все равно учиться мне    больше   не на что,   и   я думаю пойти работать, - сказал я.

-  Жаль... Так и не кончишь?

Учитель задумался, потом как-то решительно сказал:

-  Ну, что ж, хорошо, - поработай лето, а там уви­дим.

Я шел из школы легко и бодро. Передо мной от­крылся новый путь: работать и учиться.

Моя веселая жизнь у Цветкова оборвалась. О ней осталось только воспоминание, как об одном дне, кото­рый осветился утром ласковым солнцем. Этот день, как грань, отделял меня от ребячества. За ней наступала суровая трудовая жизнь.

Ксения Ивановна  часто  вечерами спрашивала  меня:

-  Как, Олешунька,   жить-то   будем?   До   Сашиного прихода еще далеко.

Но с Сашиным приходом я не ожидал лучших дней. Сашин приход казался мне тяжелой тучей.

Я пошел к Павлу. Он меня встретил приветливо. Но когда выслушал, что я все-таки хочу учиться, сказал, пожимая плечами:

-  Как я могу?..    По-моему,    иди    работать,   я тебя охлопочу.

Мне хотелось работать на заводе. Я часто с за­вистью смотрел на ребят, которые деловито шагали с завода, чумазые, в засаленных блузах. Там они рубили, пилили железо, шлифовали его, нарезывали винты. Я с любопытством смотрел через окна в механический цех. Оттуда доносился непрерывный гул. Вверху бешено вращались криволапые шкивы - колеса - и тянули, по­качивая, длинные ленты ремней.

 

На заводе

И вот утром я чувствую легкое прикосновение руки и ласковый голос Ксении Ивановны:

-  Олешунька, вставай, пять часов свистит.

Я быстро поднялся с постели и вспомнил, как я ког­да-то будил отца:

«Тятенька, вставай, три четверти свистит».

-  Как пойдешь-то? С таких пор   работать - надса­дишься, - грустно  проговорила  Ксения  Ивановна.

Она хотела еще что-то сказать, но смолкла, отвер­нулась и вышла. Я заметил, что она смахнула концом полушалка слезу.

Горячее майское солнце всплыло на востоке и по­висло в безоблачном небе. За ночь на землю упал обильный дождь. Земля курилась тонкой испариной. Я шел и слышал далекую железную возню завода. Се­годня она особенно отчетливо слышна. Звонко били мо­лоты листобойки, и тяжело бухал большой паровой молот. Все это я видел, когда ходил на завод с Петром Фотиевичем. Впереди привычно тянулись к заводу чер­ные фигуры рабочих.

На мосту, у завода, меня встретил Павел:

-  Я думал,    ты проспишь... Пойдем, - сказал   он и с какой-то новой улыбкой, осмотрев меня с ног до го­ловы,   добавил.- Как   взаправдашный   рабочий   идешь.

Заревел второй гудок. Черные двери проходной были широко раскрыты и поглощали уйму людей. Павел ввел меня в огромный темный цех.

-  Обожди здесь, - сказал он и ушел.

Я стоял, оглушенный грохотом железа и машин.

Толстые каменные стены вздрагивали, дребезжали закопченные стекла в небольших окнах. Потолка не было видно: он утонул в непролазно-черной копоти.

В углу где-то скрежетали зубастые колеса. В этой страшной музыке все кружилось, гремело, окутанное мутью копоти и пыли.

Тускло горели электрические лампочки.

Вдали шумно вздыхали огромные печи, высовывая огненные языки.

Я слышал металлическую возню какой-то машины и видел, как она схватывала раскаленные куски железа и жулькала их, как тесто. А вверху в стремительном беге шкивы и ремни сплетали живую сеть.

Пришел Павел и с ним сутулый, круглый, с черной бородкой, уставщик цеха - Трекин. На нем была темно-синяя куртка, туго опоясанная ремнем. Он подвел меня к месту работы - отбивать заусенцы у заклепок, складывать их в ящик - и показал на бородатого рабо­чего в фартуке:

-  Вот твой старшой.

Старшой хмуро улыбнулся, усадил меня на ящик, подтащил железную цилиндрическую подставку с дырой и сказал:

-  Вот,  смотри как...

Он сунул в дыру заклепку и ударил ее по шляпке молотком.

-  Вот и все... Так все... Для чего,    говоришь?    Вот заусенцы. Стукнешь - их не будет.

Я азартно принялся за работу, а старшой, улыбаясь, заметил:

-  Да ты не того... Больно    шибко    бьешь... Ты ле­гонько, поденщиной ведь  работаем... Тебе сколь поден­щину положили?

-  Не знаю, - сказал я.

-  Наверно, копеек двадцать. Думаешь, больше? Как бы не так! По пятнадцати копеек еще ложат.

Отбивая заклепки, я ударил молотком по большому пальцу. У меня выступили от боли слезы, но я скрыл это от старшого. Ноготь сразу почернел и стал похож на ягоду жимолости. Показалась черная кровь. Она сме­шалась с железной пылью и стала густой.

Ты что, уж по пальцу свистнул? - равнодушно спросил старшой.                                           - Ничего, привыкай. У меня все паль­цы отбиты.

Он показал свои руки. На многих пальцах торчали черные ногти, из-под которых пробивались новые, еще неокрепшие.

-  Рукавицы бы надо, да   где   их   возьмешь?   Доро­гие,    сорок    копеек.     Целый     день     за     них     робить надо.

Мне хотелось обойти цех и поближе посмотреть, что там делается. Против меня часто открывалась дверь в другой цех. Там быстро вращались шкивы, а возле ма­шин, согнувшись, стояли люди.

Я спросил  старшого, что там.

-  Механическая...   Я   работал   там     черноделом, - ответил   он.                            - Там    хорошо.    Молотобойцем    работал... Тебе что?    Охота    посмотреть?    Иди,    только    Трекину на  глаза   не   попадайся,   а   я   скажу,   что   ты  до   ветру ушел.

Он нехотя вставлял заклепки в подставку и ударял по ним молотком. В серых глазах его равнодушие и пустота. Он показался мне пустым, неинтересным чело­веком, как ненужная стекляшка.

Я спросил его:

-  Ты чей?

-  Я-то?..  Раскатов. А зовут    меня    Ефим... А    ты чей? - спросил он меня.                       - А сколько тебе годов-то? Как же тебя приняли? Наверное,  в метриках   годов   приба­вили. Я тоже двенадцати лет пошел работать. Тоже в метриках годов прибавил. Приходится обманывать, ког­да жрать захочешь.

Я скоро ознакомился с цехом, и работа, на которую меня поставили, меня уже не интересовала. Меня тяну­ло к машине - венсану, где делали заклепки и косты­ли, которыми прибивают рельсы к шпалам.

Мне нравилось смотреть, как два подростка достают клещами из огненных отверстий печи раскаленное добе­ла, нарезанное квадратное железо и ловкими взмахами бросают в жолоб. Там штамповщик клещами сует его в такую же подставку, в какой я отбиваю заклепки, и нажимает рукой рычаг. Пресс, как живой, шевелится, сжимает железо, расходится и выталкивает бархатно-красный костыль.

У штамповщика - закопченное, тусклое, опушенное негустой бородкой лицо. И удивительно ярко белеют зубы и белки глаз.

Впрочем, у всех странно белеют зубы и белки глаз на чумазых лицах, особенно у подростков, которые ра­ботают у печей.

Мне хотелось попасть на работу к венсану. Я попро­сил мастера Белова, широкого рыжего человека, взять меня туда. Он погладил свою жесткую бороду, улыб­нулся, точно съел что-то сладкое, один глаз его чуть прищурился:

-  А клепку поставишь?

-  Какую? - спросил я.

-  Дурак, не   знаешь   клепку!.. И снисходительно  добавил:                                        - Ну,   уж   с тебя - небольшую, потому ты еще мал. Ведро пива!

-  Денег у меня нету, - сказал я.

-  Денег?  О  деньгах не думай.  Пойдем   в пивную, к Андрюшке Саламатову. Он мне в долг дает. Я пору­чусь за тебя,  а выписка придет - заплатишь.

Я отошел от Белова. Мне было обидно. Раскатов спросил меня:

-  Ты что, в  податчики просился?

-  Просился.

-  Не приняли?

-  Клепку просит.

-  Хм... Клепку? Это надо. Ты меня должен угостить спервоначалу,   потому   я твой   первый   мастер.    А мне одному-то немного надо, сороковку - и все.

-  Не поставлю никому, - угрюмо сказал я.

-  Ну, и будешь болтаться,   как   навоз в проруби, - насмешливо   ответил   Раскатов.

- Вот   тебе   еще   нама­жут...

-  Чего?

-  А вот увидишь, чего намажут.

На другой день Белов сам подошел ко мне и пред­ложил:

-  Пойдешь ко мне в податчики или нет?

-  Пойду, только без клепки.

Белов усмехнулся и ушел развалистой походкой. В его усмешке я почувствовал что-то угрожающее.

Под вечер, проходя мимо Белова, я почувствовал, что меня схватили сзади за руки и крикнули:Продолжение »

Бесплатный хостинг uCoz